Чьи это деньги и на сколько лет

У любой суммы есть 2 свойства, которых не видно в цифре: когда она понадобится и кому принадлежит. От них зависит, какую просадку сумма переживёт и кто заплатит за ошибку.

Возьмём 2 суммы по 10 000 долларов. Первую через 10 месяцев внесут за учёбу. Вторую никто не ждёт лет 15. Сегодня они неотличимы. Вложим обе в один и тот же актив. Через месяц он дешевеет на треть и потом 3 года восстанавливается.

Для второй суммы это неприятные 3 года, после которых в запасе остаётся больше 10 лет. Для первой — выбор между продажей на дне и учёбой, за которую нечем платить.

Горизонт решает, что можно купить

Горизонт суммы — сколько она может пролежать в минусе, прежде чем понадобится. Правило из него простое: деньги должны понадобиться позже, чем актив успеет восстановиться после худшей просадки. Иначе он им не подходит, какой бы ни была его средняя доходность. Средняя считается на длинном отрезке, а твоя дата наступит в конкретный месяц, и рынок о ней не знает.

Худшую просадку и время восстановления смотрят по истории актива. История даёт ориентир, но срока не гарантирует: следующий спад может оказаться длиннее любого прошлого.

Чужие деньги меняют задачу

Своими деньгами ты вправе рискнуть как угодно: ошибка твоя и цена твоя.

С деньгами семьи, партнёров, клиентов, общины всё иначе. Владелец доверил их на условии, которое часто даже не проговорено: вернуть к сроку и не потерять. Лишний доход ему приятен, но задачей не был. Рисковать такими деньгами, как своими, — значит тихо поменять условие без согласия владельца.

Так случилось с деньгами округа Ориндж в Калифорнии. Его казначей Роберт Ситрон, на этой должности с 1972 года, вёл общий пул, куда, кроме самого округа, положила деньги 241 местная организация: школьные округа, города, коммунальные службы. Деньги из налогов, и у каждого доллара было назначение — зарплаты, ремонт дорог, вода. В пул их клали ненадолго, чтобы немного заработали до дня платежа.

Пул годами платил больше похожих пулов у соседей, и деньги несли охотно, некоторые участники даже занимали, чтобы вложить больше. Лишний процент почти всегда — плата за что‑то: за срок, за риск или за долг. За что платили здесь?

За долг и за риск сразу. К 1994 году в пуле было около 7,5 млрд долларов, а бумаг Ситрон набрал больше чем на 20 млрд. Он брал займы под залог уже купленного, покупал на них новое и снова закладывал. Около 2,8 млрд лежало в структурных нотах, в том числе в бумагах, по которым процент падает, когда ставки растут. Всё держалось на расчёте, что краткосрочные ставки останутся низкими.

С февраля 1994 года Федеральная резервная система поднимала ставки раз за разом. Бумаги пула дешевели, кредиторы требовали доложить залог. 1 декабря Ситрон признал убыток около 1,5 млрд долларов, 3-го ушёл в отставку, 6-го округ объявил банкротство. После распродажи убыток дошёл до 1,69 млрд. При первой раздаче участники получили по 77 центов за каждый доллар, округ сократил около 2 500 должностей.

Вину Ситрон признал по 6 пунктам, но себе он ничего не взял: личной корысти в его действиях не нашли. Критика звучала ещё до краха, и всё же в 1994 году казначея снова избрали. С чужими деньгами долгий успех опасен тем, что заглушает вопросы.

После банкротства округ записал в правила пула ответ на 2 вопроса из начала главы: сначала сохранность и доступ к деньгам, доходность потом, займы для вложений под запретом.

Кому выгоден лишний процент

У этой истории была и другая сторона. Инвестиционный банк Merrill Lynch продал пулу многие из этих нот и давал ему займы под залог бумаг. Банк зарабатывал на каждой ноте и каждом займе, а риск роста ставок уезжал вместе с бумагой к покупателю. Стал бы ты на месте банка останавливать клиента, который каждый год покупает больше?

Позже банк говорил, что ещё в октябре 1992 года письменно предупреждал казначея: портфель может сильно качаться. Предупредил — и оставался кредитором до самого краха. В 1998 году, чтобы закрыть иск округа, банк заплатил 400 млн долларов. Вину он не признал.